Фарш историй

2007-10-26T12:08:00.000+05:00

2007-10-26T10:17:00.000+05:00

Катя умерла

2007-10-24T20:11:00.001+05:00

Ветер свистел в ушах песню Тито и Тарантулы, визглявый восторг переполнял грудь. Я мчался за рулём новенькой десятки, пепел не успевал вылететь за окно. Девяносто? Не так уж мало для города. Мой локоть фундаментально покоился на жестком подлокотнике.

- Капая святой водой на мой полированный гроб. - Я небрежно крутнул настройку радио.

Навстречу ехали русские беззаботные лица, не выражающие ничего глаза блестели белками. Подойдите, посмотрите, шлюхи, на меня не через стёкла. Ладно. Я перестраиваюсь в правый ряд.

- Миш, ты куда? - Лапа поправляла юбку и одновременно пыталась закурить сигарету. - Закрой форточку, я не могу подкурить.

Я достаю сигаретного кармашка зажигалку, подкуриваю ей.

- Спасибо, Миш. Ты куда?
- Что куда? - мне всё-равно, что она, я закуриваю еще сигарету.
- Куда свернул? Нам на Рокоссовского?
- На Рокоса. - Говорю я и стряхиваю пепел с плеча.

Катькин пепел попадает мне в глаз, я тру глаз рукавом, выкидываю сигарету, отжимаю сцепуху, перехожу на вторую.

- Кать, вот ты дура. Ты вчера на работе Ольгу видела? - Катя хлопает глазами, поправляет юбку. Берёт сигарету указательным и большим пальцами и выкидывает в форточку.
- Видала. Она вчера как никогда.
- Знаю. - Я выкидываю сигарету.
- Курить бросила. А что ты меня дурой называешь? Мне, вот, между прочим, обидно.
- А потому что ты дура.
- Почему? Глупая, да? У меня, между прочим, высшее образование, бухгалтерское, экономическое. А ты вот, между прочим, кроме своих одиннадцати классов нихуя не окончил.

Я вытираю пепел Катиной сигареты с куртки. Она опять курит, не заботясь, что пепел с её Вога кружится по всему салону, как осенний снег.

- Высшее образование ничего не даёт, запомни, крошка. Мои одиннадцать классов сделали из меня, чёрт возьми, человека. Если я к сорока сумел самортизировать и выплыть, знаешь, это дорогого стоит. - Я тянусь к пачке, но одёргиваю руку.

Катя молчит, переваривает. А что ей? Живёт на всём готовом, еду не приготавливает, кухня заросла пауками. Житуха. Хотя, что я на неё, в самом деле. Девчонка температурит почти каждый день, у неё рак средней стадии, только-только развивается. Метастазы в лёгких.

- Ладно, не дуйся. - Я кладу ей руку на колено. Она поправляет юбку, улыбается краем аккуратно накрашенных губ.
- Подкури мне. - Подношу ей под нос пачку Ронсона. Катька старательно подкуривает, подаёт мне сигарету. Я затягиваюсь, сигарета пахнет её духами.

Я ехал по Рокоссовского. По левому борту дети выползали из пятнадцатой школы, многих встречали родители.

- Слышь, Миш? - Я полуоборачиваюсь, быстро взглядываю на Катю, поворачиваюсь обратно. - Миш, я жить не хочу.
- И что?
- Ничего, я жить не хочу.

В магазине я купил себе три батла пива и сигарет.

- Что ты такая тухлая? - я сидел на кухне и смотрел телевизор. Катя молчала и курила Вог.
- Никакая не тухлая. - Она накинула халат на заголившееся колено и затушила окурок.
- Миш, я спать, мне вставать завтра. - Взяла журнал с холодильника и ушла в комнату.

Я еще долго пил пиво, выкурил полпачки, сходил на балкон, там еще постоял.

Ночью приехали уже из морга. Я сам так попросил, не хотелось вот этого всего, проверки на жизнь, расширяются - не расширяются зрачки, зеркальце. Пусть ребята приедут, у себя уже там подготовят все документы на Катьку. Утром уже, после сутолоки, я завалился поспать, проснулся только вечером.

Нашарил в сумерках сигареты, закурил. Кати не стало, Катя умерла.

Подъезд

2007-10-21T19:18:00.001+05:00

- Старый глупый еврей, - пробормотал Стёпа. Он не выспался и еще с вечера загадал: кого он увидит первым на лестничной площадке, тот станет его символом текущей недели. - Сука! Козёл! - есть не хотелось, хотелось размозжить Яшке голову о некрасиво покрашенную стену подъезда.
- Дурачок, - еврей еле слышно шамкал ссохшимися губами и покрякивал. - Нарожали!

Амок. Это может случиться с тобой

2007-10-21T17:51:00.001+05:00

Он вдруг бросил всё: напильник, ключ, даже стряс ботинок на
одной ноге и выскочил из цеха. Крот смотрел ему вслед прищуренный:
пестецчувачкууволятвпесту. Юрка почесал бочину и засверлил дальше, подвывая.
Курить что ль - в-основном думали так, но не ко времени, парень, не ко времени.
Тебе только общагу дали, козёл, зачем трепыхаться и лезть на рожон, ко псям.

А Сашок бежал. Через проходную, через КПП, ворвался в школьный двор. Там без
остановки, по знакомым улицам через детсад, оступаясь.

- Бом! Бом! Бом! - стучала кровь.

- Хуй! Хуй! Хуй! - отвечал ей Сашок и бежал дальше.

Только пробежав роддом, Сашок почувствовал неизбывную слабость в теле. Он с
тихим оханьем опустился на песок обочины. Из срезанной фрезой руки толчками
выплёскивалась кровь. Кто-то сильный еще сверху как бы бил киянкой по голове,
от этого мозг пронизывала еле ощущаемая болевая трещина.

Сашок свернулся клубочком и заснул. Весь мокрый от крови, он больше напоминал
печень, чем пацана. Печень думала о маме, как хорошо там у неё в тёплом
животике и беззвучно рыдала.

Господь с силой дёрнул душу за хребет, похожий на сувенирную деревянную змейку
и подбросил в небо. Душа встрепенулась, пискнула нетерпеливо и, расправив
воробьиные крыла, скрылась в полуденном солнце. Запахло мятой.

Для участия в Блогваре

2007-10-21T08:09:00.001+05:00

a7a34c2a36235c4803009d8bfc1ba9a0

Лик

2007-10-21T06:49:00.000+05:00

Лик. Рассказ 15 октября, 22:44

Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех

Вхожу в храм, крестясь. Не кланяюсь. Пройдено уже. Положено кланяться. Косятся на меня, не обращаю внимания, подтыкаю тенниску на поясе, под ней охуительный ремень бундес. Подтыкаю тенниску, тенниска застёгнута на все пуговицы сверху, захожу в притвор. Захожу в притвор, не оглядываясь, иду к центру храма, к праздничной иконе. Два раза крещусь и прикладываюсь к теплому лакированному краю иконы, верую.

Оглядываюсь неспеша. Олядываться положено. Низкие люди, бабушки, верующие - они все друг на друга всегда оглядываются, фишка. У меня на самом деле плохо получается оглядываться. Я слишком гордо оглядываюсь, не так, черт. Но мне похуй. Я поднимаюсь на ярус с клиросом. Регента Симы нет. Есть Аня, некрасивая, худенькая девка с отличной фигурой и попой.

Сначала написал "жопой", но у неё хоть и симпатичная, но всё же "попа". Она хороший человек, Аня. Кстати, я точно не знаю - Аня ли она. Саша мне сказал, что она это она и имя её Аня.

Аня нравится Саше, а если он будет настойчивей. то он и ей понравится. Но он не хочет быть настойчивым. Тема такая.

Вообще, чувство спокойной силы меня не покидает в храме божием. Я чувствую себя идолом. Кормить меня кашей по утрам, чтоб жрал (идолов всех кормят кашей).

Аня глядит на меня через очки, тонкие губы спокойны. Выдвигаю челюсть на неё - не боится. Потому что не знает. Видимо то же чувство спокойной силы её не покидает тоже. Маугли нахрен, одной крови. Я смотрю на её филе, она не замечает. Тфу на неё. И еще раз тфу.

Но человек хороший. Мне нравится, такие всегда помогут, и я всегда таким помогу. На такик людях свет держится, а вовсе не на атлантах.

Маленьким мальчонкой я выписывал журнал "Мурзилка" и "Весёлые картинки". Мама и папа выписывали мне их, эти журналы. Я всегда их с нетерпением ждал, журналы. В "Мурзилке" публиковали приключения Геракла. Однажды Герыч очередной раз путешествовал и нашёл атлантов, поддерживающих чё-то там, то ли свод небесный, то ли землю. Атланты обрадовались и попросили Герыча вместо них подержать свод. Герыч согласился, но проперделся жестоко. Держать оказалось нелегко.

Приходит Таня. 25. Небесного цвета костюм с короткой юбкой, с большой жопой. У Тани к сожалению, увы и ах - жопа. Таня делает книксен и реверанс мне, я здороваюсь и поздравляю с праздником. Для христиан воскресный день является прадником. У Тани большая грудь, но она её не стесняется и кладёт прямо на часослов, из которого Таня будет читать часы.

Женщина крупная, но моложавая - тоже приходит. Мне неинтересно. Я сюда не за этим пришёл. Я сюда пришёл молиться и петь. Зеваю, зевок не крещу, не прикрываю ладонью.

Благословен Бог наш: всегда, ныне и присно и во веки веков. Марфа Николаевна отвечает обиходом с клироса: аааамиииинь. Начинаются часы. Начинается служба. Бабушки крестятся под великую ектенью.

И дунь и плюнь на него

Таня, кажется, заметила, что я посмотрел на её жопу. Что ж. Такова сэляви. Но ей определённо понравился, мой взгляд. Моя энергия, как пар исходит от меня. 160 градусов, что ж, неплохо. Но женщинам, похоже, довольно комфортно в моём присутствии. Привыкли что ли.

Опаздывает Юра. Юре под сорокет, умный, как у собаки взгляд, вскользь прошёлся по Аниной попе и кусочкам ног в прозрачных чулках. Юра подходит к Ане, говорит как с женой, держит за плечо.

"Великого Господина и Отца нашего Алексия.." - тенорит о.Алексий о своём маститом тёзке патриархе. Великий Господин! Вот уж не скажешь, глядя на согбенную кашляющую фигурку. То ли дело Кирюха! Жесть, а не человек. За ним будущее. Его голос как струна звенит. Обычно так звенит у тех, кто курит, наверное, он тоже покуривает.

Я смотрю на кроссовки. Нью Бэлэнсы в пыли, но в-целом выглядят неплохо. Левый кед еще с магазина более разношенный, лежал на витрине, его одевали для примерки. На правом кожа твердая, плохо прожимается.

Я встаю на носки, обратно на ступню. Аня мне улыбается, я ей улыбаюсь тоже. А у неё неплохая грудь! Она знает об этом полюбому. Клирос поёт что-то авторское, я затихаю, закладываю большие пальцы в карманы джинсов.

Интересно, как ко мне относится Бог? Что он сейчас делает? Промасливает калаш? Начиняет в магазин воняющие латунью патроны? Или снисходительно улыбается в бороду. А ты знаешь? Никто не знает. Приходит мысль, что всё на самом деле не так, как мы привыкли думать. Не так всё устроено, не так задумано. А известный трюк с красными пиками и черными червами? Вот так и наша мыслительная система, мыслительная система человечества. Гонит неправильный эгрегор. Тухляк.

Мне плохо видно, что творится в церкви. Место для клироса находится в нише над основной частью храма. Я стою за спинами девок-певчих. Рядом слева щурится слепой Юрас. Зрение, наверное, минус пятьсот тысяч. Ему специально дают ноты отдельно в руки, потому что он не видит аналойные.

- Ты кто по жизни? - слепой Юрас щурится на меня через толстые очки, так, довольно твердо жмёт руку. - Бля, такими вопросами просто так не разбрасываются, - только и успеваю подумать я. Времени выбрать ответ нет, поэтому я мямлю что-то про филологию, недвижимость и историю.

- А я учитель музыки, - улыбается одними глазами.

Нихера себе. А с виду так ничего. И одет хорошо, в свитер.
- Гитару преподаю, - смотрит прямо, не жмётся, производит хорошее впечатление.
Вот это номер. Да, думаю, а ты, парень, романтик и чудак к тому же. Чудик. Есть такой рассказ у Шукшина, показательный. Шукшин вообще, кстати, неплохо так писал, спорно.

- Я тоже на гитаре игра... л, - мне почему-то неловко. Хотел сказать играю, соврать? Вот, блин, как происходит приобщение к когорте чудиков. Все гитаристы-гитарасты несомненно чудаки.

Сразу вспоминаю Димасика. Вот чудак из чудаков. А что, одаренный парень, очень любит марихуану. И семья тоже странная. Хотя и батя работяга, простой рыжый мужык.

- Оглашеннии изыдите, елицы оглашеннии изидите, да никто от оглашенных, елице вернии, - служба в самом разгаре. В лохматой первохристианской древности после окончания литургии оглашенных всех обучающихся пинками выгоняли из церкви. Прикольный обычай, вот, пожалуйста. Одноклассник Родя работал в храме, в Москве, - рассказывал: "прикинь, Макс, в нашем храме такая же фигня: стоят крепыши из алтарников на входах, никого не пускают после литургии оглашенных".

Смерть грешникам люта и ненавидящии праведного прегрешат

Пока суть да дело, я присаживаюсь на скамейку. Хорошая вещь всё-таки скамейка на клиросе, захотел-присел. Поющий теперь, нынче может присаживаться когда захочет, не то, что в первые века христианства.

Приходит неизвестная девушка. Лет семнадцать на вид, довольно спелая. Ни на кого не смотрит, садится на отдельный стул, кладёт ногу на ногу, скрещивает руки под среднего размера грудью, засыпает. - Вот, блин, - думаю я, - Ну, даёт! Чего пришла? Из воскресной школы что ли заставляют? Она наверное, еще от дискотеки не отошла, бока еще помнят хватания вьюношеских потных ладошек, в ушах умца звучит, какое нахуй пение?

Слепому Юрасу дают отдельные ноты петь Херувимскую. Иже херувимы. Я выхожу за женские спины, пристраиваюсь сбоку к Юрику, начинаю вникать в ноты.

Начинается ответственная часть службы. По идее, если сейчас кощунствовать, полюбому в ад пойдёшь. Придёт чорт, схватит тебя за яйца и скажет мерзким голосом: "Ну, что, суко, смотрел на жопы певчих во время херувимской, м? Смотрел. Представлял голую Анечку на полу раком? Представлял. Всё, пиздец тебе, чувак". И утащит в тартарары.

Гоню кощунственные мысли прочь, это просто. Достаточно осознать. Вон, Добротолюбие, томами описывает как с чортом бороться, ко греху не склоняться. Благодатная тема. Прочь, демоны, прочь.

Спящая девушка просыпается, её будит Серафима-регент. На ноге остаётся красное затёкшее пятно, сквозь прозрачные колготки видно как быстро оно исчезает. Метаболизм у девушки сильный, таким рожать по 20 детей. Подходит к групе поющих, начинает петь сопрано, довольно прияный голос, поёт чисто, без ошибок, глаза заспанные. Что ж ты делала, крошка, всю ночь? Wer did u slip last nait?

Бога нет.
Рече безумец в сердце своем

Однажды я стоял на платформе "Отдых", город Жуковский по рязанскому направлению. А слякоть такая. По направлению движения поезда я увидел знакомую фигуру: ба! отец Алексий. Отец Алексий, в джинсах, джинсовке и с черной сумкой-гастарбайтеркой наперевес, стоит и курит. Я подхожу к нему, дурак, и прошу благословения. До сих пор не могу себе простить. Козёл, подойти вот так, к курящему бате и попросить благословения. Это, конечно так, от шока, наверное, но тем не менее. И даже несмотря на то, что в Греции священникам дозволяется курить. Всё равно, бред.

Отец Алексий благословляет меня пахнущей ЛД рукой, смущаясь зело. Хорошо, что у меня не возникло мысли облобызать благословляющую десницу, это было бы совсем.
- Только не говори никому, хорошо? - Батюшка смущен до предела, красный. Я киваю. Дальше стоим молча, едем молча, до самого Выхино. Прощаемся.

Великий вход. Все в храме напряжены до предела. Я одним глазом замечаю высокого мужыка с длинной, чёрной и всклокоченной бородой. Он кладёт поклоны истово, до полу, медленно крестясь. Последний из могиканцев, из тех, кто чтит царя, мечтает о монархии; дома, среди великого множества икон есть икона Ивана Грозного, хоругвеносец, не завёл себе ИНН - печать Диавола. А мне нравится, что такие люди есть, честно. Пусть себе. Удивительно, но по ходу движения службы все порнографические мысли растворяются сами собой. Совокупность ангелов, предстоящих пред Господом, наверное, влияет.

Раздаётся потрясающе чудовищный скрип. Как будто золотой слон встал на задние лапы, или что у них, у слонов там - копыта? ноги? Верхняя несущая балка под куполом противоестественно прогибается, дикими кусками посыпалась штукатурка. Ещё успел удивиться - вроде настоятель решил не штукатурить, а восстанавливать старые росписи, нашли которые. Прихожане, среди которых было много детей, издали одновременный ОХХХХХ.

Бабы подняли визг, а я метнулся вниз по винтовой лестнице, перескакивая через сто ступенек сразу. Сходу вмазал локтем какой-то бабушке, стоящей от слабости на коленях и мычащей. Дорогу! Мне еще надо было вынести нескольких малышек, лет четырёх, почему-то стоящих отдельно, без родителей. Где эти суки? Почему детей бросили?

Неважно, хватаю детей под руки, до хруста маленьких косточек, волоку к выходу. Выход загроможден телами прихожан. Я бросил детей, попробовал пораспихивать быдло, толпящееся у выхода. Бесполезно.

Я сел на бетонный пол. Церковь продолжала рушиться: алтарная перегородка рухнула внутрь алтаря, видимо сразу убив священника и алтарника, до последнего остававшихся внутри. Помещение наполнил густой, как мазут, страх, который ощущался физически. Парус, порвали парус - каюсь, каюсь, каюсь.

Я отвлёкся от своих мыслей, снова приник к нотам. Юрас затих, вращая глазами по нотному стану, забыл мелодию. Я вдруг залажал и тоже затих. Регент неодобрительно закосилась на нас. Висит коромысло у правды на шее, слепая богиня, ты будешь моею, когда я хлебну через край. Ведь жизнь это слово, живет чтобы слышать, тому кому снова приказано выжить, отвергнув спасительный рай.

Девчёнки вели тему до тех пор, пока священник не вышел с дарами: великого господина и отца нашего Алексия. Людие подходили, скрестив на груди руки, правую на левую, левую под правую. Благоговейно принимали внутрь распятого Христа, молча шли запивать.

Я молча смотрел вниз, на благодарных прихожан, на священника, на мужыка-хоругвеносца с всклокоченной бородой, на весь белый свет, и мне было хорошо.

-------------------------
Октябрь 2007г.